Забастовки в угольной промышленности - страница 13



Мы эпизодически ходили на водоотлив – контролировали уровень воды. Он немного поднимался. Водоотлив в первую смену уже не работает – а, значит, насосы отключаются. Так вот, посидели мы на водоотливе. А там парень как раз дежурил. Лет двадцати. Говорит: «Я вас провожу». Там есть два пути. Он нас проводил и вернулся по крутой лестнице. А потом исчез.


Мы выходим на уклон – возле нашей камеры свет горит. Мы туда заходим – сидят четыре мужика. Зам. главаря и еще трое. Одного я узнал, работал раньше на шахте. Остальные сказали, что с других шахт пришли нас уговаривать, чтобы вышли. Но, может, к нам и присоединятся. Вроде, так с шутками. А я смотрю – светильники лишние лежат и самоспасателей три штуки на стенке так и висят. Спрашиваю: «А где женщины – может нас пошли искать?» Один из них вышел, посмотрел – никого нет. «Они сейчас придут». Тут я каску увидел – одной из женщин, которые оставались. Спрашиваю: «В туалет можно?» «Нет, сиди». Женщины тоже попросились. Светильники у них отобрали и выпустили с сопровождением. Они делают свои дела, а эти светильником светят, чтобы не убежали. Я тоже сходил под охраной.


Зазвонил телефон – хорошо слышно было, как они разговаривали. Кто? Захаров или какая-то распространенная фамилия. Кстати, они все – кто Иванов, кто Петров. И этот Захаров докладывает – «ОНИ ЗДЕСЬ!» Потом еще звонок и минут через 10 залетают трое. Кажется, один из них Соболев – я его узнал, он раньше физруком у нас в техникуме работал, второй Шамхурдин, третьего не знаю. Какие-то взвинченные, и сразу на меня град ударов. Каска слетела. Женщины бросились меня закрывать – и им досталось. Потом ничего не помню. Очнулся – меня тащит за волосы этот третий по направлению к стволу – метров 50 осталось. Видит – очнулся. Сам стал переступать ногами.


В клети на подъеме больше не били, только следили, чтобы не выпрыгнули. Вниз что ли? А этот, третий и говорит: «Я тебя сейчас пидарасом сделаю, падла! Семерых имел, восьмым будешь».


Когда подняли – там везде автоматчики стоят, через каждые 10 метров. Даже в тамбуре поставили между двумя дверями в маленькой дырочке.


В уазике (типа скорой помощи) сидели наши и ихних трое. Повезли в здравпункт. Потом в травмпункт. Били грамотно, никаких практически следов. У них мания. Когда бьют, сначала сбивать свет (фонарь на каске – В.Б.). Без света в шахте никуда не денешься.


Потом Андрей рассказывал, как долго ему ставили диагноз, теряли анализы, пока не госпитализировали. Окончательный диагноз – сотрясение головного мозга и черепно-мозговая травма средней степени.


Противостояние трудового коллектива и руководства шахты и объединения продолжилось и далее. Прокуратура выступала на стороне работодателей; в свою очередь, комитет защиты шахты начал сбор заявлений в прокуратуру в связи с массовым незаконным увольнением работников шахты. Предпринимались попытки работников обратиться в правоохранительные органы, в прокуратуру, в суд. Несмотря на беспредел руководства шахты и объединения, люди до сих пор стараются решать вопросы законными способами. По инициативе председателя областного законодательного собрания Амана Тулеева по факту избиения прокуратура возбудила уголовное дело, однако до судебного разбирательства дело не дошло. Поскольку в ходе акции не выдвигались политические требования, конфликт не был использован противоборствующими политическими силами и не получил широкой огласки в обществе.


Случай на «Центральной» – это первое в постсоветской России реальное применение силы администрацией против участников трудового конфликта. Можно сказать, что это своего рода поворотный момент в трудовых отношениях, причем поворот от хотя бы внешне демократических методов разрешения конфликтов к репрессивным, характерным для советского периода. На примере забастовки на шахте «Центральная» мы видим, какими становятся отношения работников и директоров, какие столкновения между ними происходят в случаях, когда забастовка не санкционирована или хотя бы молчаливо не поддержана директором. Каждая из сторон использовала тот арсенал средств, который был в наличии.


Создание комитета спасения шахты – это попытка работников создать базу для объединения всего трудового коллектива против директора и отраслевых руководителей. Однако комитет не только не смог получить солидарную поддержку от работников других предприятий, но и организовать трудовой коллектив своей шахты. Из всего коллектива лишь 6 человек участвовали в подземной акции. После ее подавления никто не встал на их защиту, наступление администрации на права работников не вызвало реакцию сопротивления со стороны трудового коллектива.


Действия директората были направлены на подрыв основ солидарности и внесение раскола в ряды работников. Для этого использовались как методы запугивания уголовной ответственностью, так и обработка членов семей бастующих работников, чтобы через них влиять на участников конфликта. Кроме того, раскол трудового коллектива был спровоцирован выплатой всей зарплаты одним участкам при сохранении 9-месячных долгов на других. Директорат в борьбе против несговорчивых работников обратился ко всей мощи административной системы, включая силы ОМОН, охранных подразделений. Это показатель того, как в действительности реагируют руководители предприятий, когда ситуация выходит из-под их контроля, и что они предпринимают, чтобы этот контроль восстановить. Сохраняемый директоратом нейтралитет или всего лишь словесные обвинения профсоюзов в ходе общероссийских акций могут, таким образом, восприниматься как свидетельство того, что реальный контроль над своими предприятиями директора в это время не теряют.


7.4. Шахта «Бирюлинская»[19]


Шахта «Бирюлинская» – одна из тех, на которых трудовая дисциплина упала, а лучшие работники ушли, прежде всего, из-за некомпетентности руководства. Поэтому работники были уже не в состоянии добиться выработки норм, необходимых для получения обычной зарплаты, и были вынуждены перейти к отчаянным средствам борьбы. На каждом участке, как и на шахте в целом, были свои особые причины невыплаты зарплаты, поэтому работникам шахты было трудно ожидать какой-либо солидарной поддержки извне. Но большую опасность представлял раскол в самом трудовом коллективе, подогреваемый администрацией. Небольшая группа работников, организовавшая голодовку протеста, последовавшую за мартовской (1997 г.) акцией ФНПР, получила долги по зарплате, выплаченные из городского бюджета местной администрацией, опасавшейся, что акция выйдет за пределы отдельного предприятия, как это было в Анжеро-Судженске. Позднее директор шахты за обвинение в алкоголизме привлек к суду руководителя голодовки, с которым находился в изнуряющем нескончаемом конфликте. Директор выиграл дело, однако его противник начал второй раунд голодовки. На это сугубо личное противостояние наложился конфликт, связанный с невыплатой заработной платы другим работникам шахты и последующим спором в связи с попытками руководства предприятия предоставить особые условия оплаты одному из добычных участков. Поэтому разные работники участвовали в голодовке по разным причинам. Руководство шахты оказывало давление на участников голодовки, однако накануне всекузбасской акции, посвященной 10-летию первой шахтерской забастовки, голодовка была завершена благодаря активному участию Кемеровской областной администрации.


7.4.1. Социально-экономическое положение


Шахта относится к категории «умирающих»; документы на ее закрытие администрация предприятия готовила уже трижды. Однако они не принимались к рассмотрению, так как еще не подошла «живая очередь», а также не было денег на техническую ликвидацию предприятия и все полагающиеся выплаты увольняемым. Кризисное положение шахты вызвано и тем, что существующее оборудование изношено, а на приобретение нового у администрации не было средств. Положение с зарплатой – типичное для большинства предприятий Кузбасса – полная путаница, когда за некоторые месяцы оплата произведена частично, за некоторые – полностью, за некоторые – не выплачена вообще. Все это создавало неразбериху, и рабочие порой сами путались, отвечая, сколько и за какой месяц им должны[20]. Следствием такого положения дел является окончательный подрыв мотивации к труду у работников предприятия. В результате из запланированных на полгода 120 тыс. т угля было добыто на-гора всего лишь 25 тыс. т. Причины такого провального невыполнения плана назывались различные: и плохие горно-геологические условия на новом пласте, и весеннее затопление, и почти непрерывные поломки оборудования. . Одной из причин является отсутствие у работников положительного настроя на работу. Оценивая работу и уровень производительности труда шахтеров, представитель планового отдела шахты дала следующую характеристику: «Они сейчас бойкотируют, они не работают». Годы, прошедшие со времени первой шахтерской забастовки, сформировали в среде рабочих стойкое мнение о том, что зарплату можно не зарабатывать, а «выбивать». Несовершенство расчетов при оплате труда, начисление директорами незаработанных денег породили в рабочей среде иждивенческие настроения, которые нередко прорываются в забастовочной активности, особенно в условиях, когда администрация предприятий пытается перейти на оплату за конкретно выполненную работу. В основном это сопровождается довольно резким падением уровня заработной платы, что приводит коллектив в предзабастовочное состояние, а чаще всего просто к стихийной остановке производства. Ставшая афоризмом фраза «Есть такая работа – бастовать!» – вполне адекватно отражает настроения многих рабочих. В то же время необходимо признать, что в основе нежелания приступить к работе, когда руководители обещают оплату за конкретный труд, лежит недоверие к администрации предприятий, которая раньше уже неоднократно обманывала шахтеров и не выплачивала им деньги за уже отданный труд.


В связи со всеми этими обстоятельствами с весны 1996 г. на шахте бушевали страсти, которые выплескивались наружу то в виде судебных процессов по поводу невыплаты заработной платы, то в коллективных невыходах на работу с демонстративным разрывом трудовых отношений на месяц, то в создании на шахте комитета спасения. В связи с длительными задержками зарплаты 10 представителей с участков в апреле 1997 г. ездили в Анжеро-Судженск, чтобы встретиться с первым заместителем генерального директора «Росугля» Валерием Зайденваргом (где он был из-за трудового конфликта и перекрытия Транссибирской железной дороги по причине многомесячных задержек зарплаты). Потеряв попусту целый день, они вернулись злые, что лишь способствовало нагнетанию социальной напряженности на шахте. После неудачной попытки добиться справедливости у угольных «генералов» комитет спасения прекратил свое существование.


Представители различных уровней управленческого аппарата едины во мнении, что в условиях резкого спада угледобычи и удорожания себестоимости угля невозможно выполнение социальных обязательств на уровне, закрепленном в Отраслевом тарифном соглашении, особенно при сохранении прежней численности работающих. Для обеспечения прежнего уровня заработной платы шахтерам в таких условиях необходимо либо повысить производительность труда, либо посредством различных протестных акций «выдавить» уже начисленные средства из директоров, местных властей и правительства. По причине сильного износа шахтного оборудования повышение уровня производства и производительности труда вряд ли в ближайшем будущем осуществимо. Судя по забастовочной активности, шахтеры остановились на втором варианте. Директор шахты дополняет картину: «В году 120 выходных + 56 дней отпуска, кроме того, многие ищут лазейки для больничных. У некоторых выходит всего по 80 выходов на работу в год, да и как работают, сам видишь[21]. С начала года добыто 25 тыс. тонн угля, себестоимость 734 тыс. руб. За шахтой закреплено 469 регрессников, они забирают 35 % фонда зарплаты. Это никаких денег не хватит»[22] . В целом картина складывалась такая: все в один голос говорят о резком падении дисциплины труда, причем директор шахты критикует своих замов и главных специалистов, те – начальников участков последние, в свою очередь, на чем свет стоит ругают обленившихся рабочих, которых «никакими силами работать не заставишь», и с ностальгией вспоминают о дисциплинарном уставе[23]. При этом материально-техническая база угольных предприятий такова, что, если следовать нормам техники безопасности, всякая работа на них должна быть остановлена трудинспекцией. Шахта продолжает работать только потому, что руководители заставляют рабочих нарушать правила техники безопасности.


Многомесячные невыплаты заработной платы стимулировали высокую текучесть кадров, вымывавшую специалистов и кадровых рабочих. Постоянным контингентом стали «летуны», нарушители дисциплины. Так, на добычном участке № 5, по словам бригадира, числилось 73 человека, реально выходило на работу 39. В смену на работу под землю спускалось по 5-6 человек при норме 9-11. Пытаясь улучшить кадровую ситуацию, директор пригласил целый участок с шахты «Первомайской». «Они потолкались-потолкались: то лава готовилась, то секции завалились, то еще что-то, и ушли. Человек 5 осталось. Остальные: кто на «Первомайскую» вернулся, кто на базаре толкается. На прошлой неделе завалились секции, практически нет людей, чтобы устранить поломку»[24].


В такой критической ситуации директор шахты сделал попытку как-то простимулировать труд работников и вывести предприятие на уровень плановых показателей. Добычной участок № 5, единственным дававший уголь, по его решению переводится на ежесуточную оплату и начинает получать горячие пайки при спуске в лаву. В случае если участок «вытягивает» план, оплата по результатам месяца гарантируется и всем остальным. По договору с 5-м участком, таким же образом оплачивали работу некоторым вспомогательным работникам – слесарям и машинисту электровоза. Кроме того, директор попросил начальников участков объяснить ситуацию на участковых нарядах, особенно на 4-м добычном участке и РГВ (ремонт горных выработок), и предложил им отправить всех желающих в очередные и административные отпуска, «пошабашить где-нибудь на стороне», чтобы дать предприятию возможность встать на ноги, так как, по его словам, с существующим уровнем добычи прокормить 750 человек, числившихся на шахте, было совершенно невозможно.


Председатель профкома активно включился в работу по разъяснению работникам того, что в сложившейся ситуации это лучший выход. «Мы (я и директор) говорили с мужиками: сейчас срочно нужно организовать маршрут (несколько составов угля для конкретного потребителя – В.Б.) в 2.5 млн т. Я говорил мужикам: – «Мы увидим, продали или нет уголь. Куча лежит на складе – не продали, как только исчезнет – значит, уголь ушел, и сразу к директору: когда будут деньги?»


«Когда пошла добыча, начали платить каждый день. Для того чтобы поднять интерес. Сразу возросла добыча, по 500 т в день давали. Оплату организовали по результатам суточных замеров. Сейчас разработали шкалу, для оплаты месячной добычи от 8 до 25 тыс. т. Разбили на три интервала, за каждый – своя расценка. Делается замер, потом по нормам и расценкам, и на следующий день выплачивается наличная зарплата. Такая практика вызвана тем, что на шахте мало денег. Я не знаю точно, но накапливать и выдавать, как обычно, мы не можем. Приходится использовать вот такой способ оплаты. И еще пайки. Туда входит кусок колбасы и хлеб, иногда беляши...»[25] .


В последнюю декаду июня, т.е. после перехода на новые условия, труд работников участка оплачивался ежедневно. «Результат такого эксперимента положительный. В июне 1997 г. шахта добыла 4,1 тыс. т, из них 3,2 тыс. т – в последние 10 дней месяца» (из интервью с начальником участка № 5, 15.07.97). То есть произошел резкий рост производительности труда. Однако положительный экономический эффект, как это часто бывает при принятии управленческих решений без учета возможных последствий, не оправдал того отрицательного социального эффекта, который не замедлил сказаться. Как выразился один из руководителей шахты, ««проработали так неделю, потом прекратили, так как получилась другая реакция».

7.4.2. Хронология конфликта


Голодовка на шахте, в которой в общей сложности приняли участие 16 человек, продолжалась 20 дней. Основным поводом к ней, по сообщениям в прессе, послужили многомесячные задержки с выплатой заработной платы. Однако более подробное знакомство с ситуацией позволило определить другие, невидимые на первый взгляд мотивы. В частности выяснилось, что это уже вторая акция протеста на предприятии за последние три месяца. За два месяца до описываемых событий была проведена первая голодовка, в которой приняли участие три работника с требованием выплатить долги по заработной плате (требования носили индивидуальный характер). При этом инициаторы второй акции протеста являлись непосредственными участниками первой, и корни второго конфликта лежали в неразрешенности предыдущего.


27 марта 1997 г., в день проведения Федерацией независимых профсоюзов России (ФНПР) Общероссийского дня единых коллективных действий, на шахте была начата первая голодовка. Главным инициатором и явным лидером выступил работник монтажного участка Александр С. Поскольку во всем Кузбассе росло социальное напряжение, прорвавшееся после акции ФНПР, на шахте, по примеру Прокопьевска, был создан комитет ее спасения. Представители этого комитета при молчаливом согласии директора отправились в Анжеро-Судженск на переговоры с приехавшим руководством «Росугля». Через 15 дней[26] деньги трем бастующим (31 млн руб.) были выплачены из городского бюджета, и 10 апреля голодовка была прекращена. При этом мэр города потребовал у руководства и коллектива шахты обещания, что подобные эксцессы, в виде забастовок и голодовок, не повторятся. Обещание рабочими было дано. Сдержал слово и мэр города. Однако такое «благополучное» разрешение конфликта путем выплаты денег из городского бюджета было негативно воспринято другими шахтерами. Это во многом определило отношение работников шахты к последующей акции протеста и ее лидеру: «Он просто бесчестно поступил. Во-первых, когда взял деньги бюджетников. Это же деньги учителей и врачей, и настоящий мужик этого не сделал бы. Во-вторых, нарушил обязательство перед мэром. С. говорит: «Мне плевать на все, ваши дела меня не касаются! Откуда деньги мне безразлично»[27] . Вероятнее всего, эта выплата породила зависть к «счастливчикам» со стороны всего трудового коллектива, не получившего денег, и их осуждение поведения голодающих объясняется лишь личной обидой.


Необходимо отметить, что С. довольно длительное время находился в конфронтации с руководством шахты. Как стало ясно со слов работников шахты, он был неформальным лидером со времен забастовки 1989 г., близким другом Вячеслава Голикова[28] и, по выражению председателя профкома, единственным из забастовщиков первой волны, «оказавшимся не при деле» (кто ушел в коммерцию, кто – в политику, а он остался на шахте). По инициативе С. были сняты два предыдущих директора. Поэтому понятна его активность и напористость в проведении линии по защите своих прав. Понятна в таком контексте и реакция директора, которого, вероятно, С. «достал» своей настойчивостью. Очевидно, что, конфликт между ними, начавшись на почве трудовых отношений, перерос в личный. Повод для нового обострения их взаимоотношений возник 28 апреля, когда представители администрации и участники первой голодовки собрались в кабинете директора для того, чтобы обсудить, насколько законной была эта акция. Когда в присутствии свидетелей С. обозвал директора пьяницей, тот взорвался и решил довести дело до конца, доказав свою правоту. Действовал он «цивилизованно». Пригласил сначала шахтового врача, а затем, когда оппоненты выразили недоверие «карманному фельдшеру», поехал к городскому врачу и, как неоднократно говорилось работниками шахты, «сдал все анализы в присутствии свидетелей и понятых».[29] Получив медицинское подтверждение своего трезвого состояния, директор передал дело в суд с требованием возмещения морального ущерба в размере 30 млн руб.


18 июня состоялся суд. Он удовлетворил иск, но присудил С. выплатить руководителю предприятия не 30 млн руб., а лишь 3 млн руб., что, в общем-то, было непринципиально для истца: «Главное, что я выиграл!» – с горящими глазами говорил директор. Получив на руки решение суда, С. вернулся на шахту и начал свою вторую голодовку с выражением недоверия мэру города, городской прокуратуре и, вдобавок, городскому здравоохранению, так как представители больницы, где он проходил восстановление после первой голодовки, не довели его до прежней физической формы.


19 июня руководство предприятия ввело новые условия оплаты труда для одного добычного участка на шахте и тем самым внесло зерно конфликта в трудовой коллектив. В этот же день в голодовку вступает второй рабочий (тоже участник предыдущей акции протеста). Присоединяется из солидарности, из принципа: «Первый раз я голодал чисто по зарплате...»


20 июня к голодающим присоединяются еще два человека. Один из них – участник конфликта с директором (выступал на суде свидетелем со стороны С.). Он вступает в голодовку «за выплату зарплаты и против директора». По его словам, директор грозился расправиться не только со своим непосредственным обидчиком С., но и с остальными рабочими (5 человек), выступившими против него на суде. Особое возмущение, по его словам, вызывают не столько угрозы, сколько лицемерие директора на суде: «Уж сказал бы что пьет, а то – «непьющий я».


Предыстория вступления в голодовку в этот же день другого рабочего несколько иная. Тут, одновременно с упомянутыми событиями, возникает следующий, на наш взгляд, еще более серьезный сюжет. По словам участников голодовки, еще за несколько дней до описываемых событий звеньевой 5-го участка предупреждал руководство, что начнет забастовку: «Не могу заставить человека «геску» (гидравлическая стойка) поднять, люди падают от голода». В день начала голодовки, но вне всякой связи с ней, в шахте происходят следующие события: вторая смена отказывается спускаться в забой, стихийно начинается забастовка. В ответ на это директор приглашает к себе рабочих 3-й смены 5-го участка и оглашает новые условия работы. Как уже было сказано, это ежедневная оплата труда по конечному результату – «суточный замер» и выдача «пайки»[30].


Пайки начали давать 19 июня в третью смену. В условиях, когда остальные работники одиннадцать месяцев не получали полноценной зарплаты, ежедневная выдача наличных денег только одному добычному участку привела к резкому всплеску социального недовольства. Результаты этого управленческого решения не замедлили сказаться уже на следующий день. Интересно отметить, что четвертый рабочий, присоединившийся к голодовке, являлся работником как раз 5-го, поставленного в привилегированное положение участка. Из его объяснения: «19 июня я работал в первую смену, когда вышли, нас предупредили – 2-я смена «села». Мы помылись и поехали домой. 20-го я вышел в первую смену. Начальник дает наряд в шахту. Но мы же бастуем!» Он говорит: ««Всё, забастовку прикрыли! Каждой смене – пайку». Сразу выдали наличные[31]. Меня это унизило. Как?! Я в шахту за колбасу пойду!? ... А мужики рядом говорят: «Вон иди к нам!» Я им: «А вы что, голодаете?» Пошел в здравпункт, зарегистрировался и лег».


23-24 июня к голодающим присоединяются еще три человека. Для них основной причиной явилось отчаянное безденежье, связанное с многомесячными невыплатами зарплаты. Семья одного жила только на пенсию тещи, у другого – трое маленьких детей: «У младшего уже все зубы выкрошились – витаминов не хватает».


25 июня события продолжают развиваться. Шахтеры 4-го участка проводят собрание бригады, на котором вырабатываются некие общие требования. Какие именно, впрочем, никто особо не помнит: «что-то про зарплату и что-то про начальство». Основной лейтмотив выступлений сводится к возмущению допущенной несправедливостью – «5-му платят, почему нам не могут найти? 5-му – пайки, а мы че, не люди?!». Стоит напомнить, что работники 5-го участка переведены с шахты «Первомайской» в сентябре 1996 г. и (несмотря на то, что «сейчас там уже работает половина наших») воспринимаются как «чужаки». Тем более что «если до февраля всем платили или не платили одинаково, то с февраля начались различия».


Рассказывает Геннадий К., проходчик 4 участка: «25-го хотели «садиться» всем участком. Пошли к директору, он вызвал начальника участка. Спросил: сколько людей нужно на откачку воды? Определили человек восемь (отказ от этой работы – подсудное дело), остальных – в отпуск без содержания. Тут началась ругань, я слушать не стал, пошел в здравпункт – зарегистрировался и залег». Остальные участники сначала съездили домой предупредить семьи, потом вернулись. К голодовке присоединились еще семь работников 4-го участка.


27 июня к голодовке подключился последний участник. Хотя он был с 5-го участка, присоединился к голодающим ради принципа: «У меня до конца отпуска было еще 10 дней. Я пришел на шахту получать деньги. (В этот день всем работникам выдавали зарплату – 70 % за апрель 1997 г.) Узнал – дают пайки. Выходит мне надо, а другим не надо? Съездил домой, взял телогрейку. Одному тяжело выступить, а вместе легче. Политика начальства – поссорить участки. Как скотину кормят и гонят работать...»


Дальнейший рост числа участников был остановлен 27 июня выплатой всей шахте части зарплаты. На следующий день больше половины рабочих 5-го участка (которые, по словам администрации, «резко повысили в новых условиях оплаты производительность труда») не вышли на работу. Причина тоже обычная – пьянка. На фоне этого продолжалась вялотекущая война голодающих с администрацией и с профкомом – то матрасы выдать отказывают, то кто-то перерезает провод принесенного из дома телевизора: «Здесь вам не кинотеатр!».


Несколько слов об условиях, в которых проходила акция. Поразительно, насколько повседневным и неинтересным событием выглядела она в глазах окружающих. Голодовка проводилась в одном из помещений административно-бытового комплекса (АБК). Голодающие пили только кипяченую воду. Окружающие либо делали вид, либо действительно не обращали на них внимания. Да и рассказы самих участников акции страшны своей обыденностью: «Я с 4-й смены пришел, в 2.00 зарегистрировался на голодовку... Медик только на 6-й день голодовки пришел, на 12-й привезли матрацы с горздравотдела. Директор матрасы давать отказался, говорит: «Пусть на стульях спят!».


10 июля участникам голодовки выдают все долги по зарплате и отправляют в больницу; всем работникам шахты выплачивают зарплату за июнь-июль прошлого (1996) года. Растущее напряжение было снято накануне региональной акции, что ввело выражение работниками шахты своего недовольства в «цивилизованное русло».


11 июля голодовка прекращена; шахтеры «Бирюлинской» под руководством профсоюзного комитета шахты организованно, на трех автобусах, предоставленных предприятием, уезжают в Кемерово для участия во всекузбасской акции протеста.


7.4.3. Действия официальных структур

Для более глубокого понимания конфликта, пожалуй, лучше сразу выделить различных действующих лиц. Директор предприятия и генеральный директор представляют отраслевую структуру; мэр города и зам. главы областной администрации по вопросам угольной промышленности – местные власти. Интересно отметить, что отношение последних к конфликту и степень их участия в его разрешении значительно различаются. Если во время первой голодовки мэр города лично встречался с голодающими и способствовал прекращению открытого конфликта выплатой средств из городского бюджета в счет последующего погашения долга директором предприятия, то во время второй голодовки он категорически отказался включаться в конфликт на шахте. Женам участников голодовки, пришедшим на прием, было сказано: «Вы к нам не ходите, город шахте ничего не должен, а шахта городу должна 3 млрд руб.»


В то же время гораздо большую активность в прекращении второго конфликта проявили генеральный директор АО «Северокузбассуголь» и зам. главы областной администрации по делам угольной промышленности. Они лично приезжали на шахту разбираться с конфликтом. При этом одним из условий выплаты руководством денег для рабочих выдвигалось требование, чтобы С. уволился по собственному желанию. Зам. главы областной администрации по делам угольной промышленности приезжал дважды и часа по два беседовал с голодающими, рассказывал им о положении в области, выслушивал их. В конце концов, 10 июля голодавшим были выплачены деньги за все предшествовавшие месяцы, а шахте погашен долг за 2 месяца. Возможно, высокая активность представителя областной администрации объясняется тем, что уже с середины июня (т.е. как раз накануне голодовки) было известно о назначении исполняющим обязанности губернатора Амана Тулеева, который на всех митингах и публичных мероприятиях выступал в защиту шахтеров. Скорее всего, стремление представителей областной администрации погасить конфликт было связано с назначением нового губернатора и приближающейся годовщиной первой шахтерской забастовки – даты, традиционно отмечаемой повышенной политической активностью населения области (что представлялось особенно опасным в условиях длительных невыплат заработной платы).


Администрация предприятия, в свою очередь, сделала все для того, чтобы участники протеста оказались в изоляции и не были поддержаны трудовым коллективом. Характеристика участников голодовки представителями администрации не соответствовала действительности. Со слов директора выходило так, что сознательные и квалифицированные работники поддерживали администрацию, а те, «кто никогда толком не работал», участвовали в голодовке. В беседе с нами директор и генеральный директор концерна «Северокузбассуголь» также утверждали, что участники голодовки – это в основном «летуны» и нарушители дисциплины, неквалифицированные рабочие, работающие на шахте «без году неделя». Проведенный нами анализ с учетом данных отдела кадров показал, что большинство участников – горнорабочие очистного забоя (ГРОЗы) 5-го разряда. Многие из них проработали на шахте более 5 лет, и свой высокий разряд они получили уже на шахте. Инициаторы акции «отдали родному предприятию» более 10 лет.


Поскольку директор шахты воспринял начало новой голодовки как проявление личных амбиций С., который сумел подбить еще несколько человек с других участков, отношения сторон сразу же приняли форму непримиримого, лобового противостояния. Со стороны директора это проявлялось как в полном игнорировании требований участников акции, так и в стремлении вообще не замечать, что происходит что-то серьезное. Возможности диалога были разрушены пылом личных обид. Отказ директора предоставить матрасы голодающим и его ядовитое заявление ««Здесь вам не санаторий!» характеризуют уровень взаимоотношений. Можно констатировать, что персонификация сторон конфликта сделала невозможным его решение на уровне предприятия без привлечения аутсайдеров.


7.4.4. Реакция профсоюзного комитета и трудового коллектива


Активность профкома просматривалась только в действиях его председателя; каких-либо собраний членов профсоюзного комитета для обсуждения отношения к акции протеста никто не проводил. Отношение председателя профкома к первой и второй голодовке резко различается. Во время первой акции он поддерживал ее участников, встречался по этому поводу с директором и был за то, чтобы требования голодающих были выполнены. «Я сразу поднял шум, начал звонить во все инстанции, подключился прокурор, затребовал все материалы. Потом к нам приехал мэр…»[32]. Такой же позиции придерживались и работники шахты. По словам председателя профкома, многие из них приходили к нему и просили сделать что-нибудь, «ведь люди на глазах тают».


Вторую голодовку, начатую теми же лицами, председатель профкома воспринял как проявление личной обиды и амбиций, желание еще раз «насолить» директору. Он рассматривал все действия инициатора акции сквозь призму его длительного личного конфликта с директором и считал, что С. в данном случае не прав. По этой причине профком в лице его председателя целиком и полностью оказался на стороне директора, и его позиция совершенно не отличалась от позиции администрации предприятия. Такая оценка не изменилась и после того, как в голодовку включились новые люди. Все они, по выражению председателя, были «обработаны» С., который приходил перед нарядом каждой смены поговорить с рабочими и убедить их подключиться к проводимой акции.


Делая упор на том, что участникам первой голодовки деньги уже выплачены полностью и сделано это было за счет коллектива, председатель профкома проводил сменные собрания на всех участках и во всех службах шахты, где обсуждался вопрос об отношении работников к требованиям участников голодовки. В свою очередь, забастовщики пытались организовать профсоюзное собрание, для того чтобы провести перевыборы профсоюзного лидера. Однако на собрание пришел лишь один человек из не участвовавших в голодовке, и их затея не увенчалась успехом. Кроме того, можно выделить еще один – моральный – аспект конфликта. Как уже упоминалось, во время первой голодовки мэр города выдал деньги голодающим из городского бюджета под их обещание впредь воздерживаться от подобных акций. Новая голодовка была воспринята многими шахтерами как нарушение мужского слова. Как прокомментировал это председатель профкома, «за базар надо отвечать». По этой причине действия участников акции были изначально негативно восприняты в коллективе, что видно из протоколов собраний, которые прошли по факту голодовки и требований голодающих выплатить им зарплату. Протокол от 9.09.97 г. собрания коллектива главного подъема: ««Постановили: категорически не согласны с тем, чтобы задолженность по зарплате голодающим была погашена за счет нашей зарплаты. Каждый должен получать заработанные деньги». Коллектив котельной: ««Постановили: просьбу об оказании помощи голодающим отклонить, т.к. мы сами находимся не в лучшем положении, у нас тоже есть семьи, которые хотят есть, как голодующие».


Администрация предприятия и профком сформировали в среде работников предприятия антисолидарные настроения, расставив акценты таким образом, будто бастующие требуют, чтобы им выплатили зарплату за счет остальных. Организовав подобным образом изъявление мнения трудового коллектива, администрация шахты и профком довели его до генерального директора и добились того, что деньги голодающим были выданы из фондов, которыми распоряжается генеральный директор концерна «Северокузбассуголь», а не из бюджета предприятия. Из описанного случая становится очевидной их скоординированная деятельность, традиционно направленная на выбивание средств из вышестоящих организаций.


7.4.5. Последствия голодовки


Эти последствия по-разному оцениваются участниками и окружающими. Голодавших совместное участие в акции сплотило. . В беседах с журналистами это звучало лейтмотивом: «Мне они все теперь как братья». «Человек – не раб, а мы не получаем год деньги и молчим». «В 89-м году мы сделали ошибку, что тащили одеяло на себя, теперь остались последними». Возможно, что именно визиты посетителей из официальных структур и средств массовой информации заставили участников голодовки обратиться к рефлексии и анализу шахтерского движения. В то же время в глазах остальных работников трудового коллектива участники голодовки остались людьми, которые стремятся получить свои деньги за счет остальных. Все это привело к расколу трудового коллектива и, возможно, временной, изоляции участников голодовки. Во всяком случае, тот факт, что один из инициаторов акции был уволен по статье как нарушитель трудовой дисциплины, никого не тронул. Это не может остаться без внимания, так как в тех случаях, когда администрация наказывает выразителей интересов работников, это, как правило, провоцирует активизацию всего коллектива. Поскольку главной проблемой является невыплата заработной платы, а участники акции требовали заплатить лишь себе, они оказались в изоляции, и дальнейшая их борьба за свои права против администрации предприятия проходила при полном нейтралитете трудового коллектива[33].


Врачи не оказали консультационной помощи участникам голодовки. По их словам, они рассчитывали на то, что участники первой голодовки, с которыми они «работали», все объяснят новичкам. «Шахтеры пошли на голодовку без согласования с врачом, даже своим цеховым. Они совсем не учитывали свое состояние, прежде всего наличия у них хронических заболеваний. Они начали голодовку неподготовленными, так как не знали о том, как нужно соблюдать питьевой режим, правила личной гигиены при длительной голодовке. Они не знали, как входить в голодовку, как из нее выходить. Это нужно делать постепенно, а один из голодающих, например, перед голодовкой съел кастрюлю супа... да и сейчас (на этапе выходы из голодовки – В.Б.) они постоянно нарушают режим питания»[34] .


Кроме того, в связи с тяжелым финансовым положением городской больницы и острой нехваткой медикаментов врачи не смогли возвратить участников голодовки «в прежнюю физическую форму», как те того требовали. «Нескольким голодающим, которых привезли до срока окончания голодовки, применяли специальные белковые препараты. Они очень дорогостоящие, и их применили только к первым и самым тяжелым. Когда поступила основная группа, то таких препаратов у нас уже больше не было». Это привело к обвинению врачей со стороны участников акции в коррумпированности. Хотя в интервью медики старались уходить от оценок действий голодающих, говоря в основном об их самочувствии[35], было очевидно, что использование дорогостоящих лекарств и оказание помощи голодающим серьезно ударило по бюджету больницы[36], которая оказалась не в состоянии принять «настоящих» больных. Нельзя при этом снимать со счетов и человеческий фактор, так как в самой больнице зарплата не была выплачена за октябрь и декабрь 1996 г., а в 1997 г. деньги были получены только за январь. В этих условиях обвинения медицинского персонала в коррумпированности были восприняты с обидой и настроили работников больницы против участников голодовки. Тем не менее все врачи в один голос утверждали, что при существующей структуре питания, экологической ситуации в Кузбассе и существующих профзаболеваниях шахтеров участие в голодовке неизбежно отразится на появлении у них хронических заболеваний, что, в свою очередь, скажется на их трудоспособности.


7.4.6. Несколько фрагментов, дополняющих общую картину событий


Воровство и низкая дисциплина труда – две взаимосвязанные проблемы, актуальные не только для этой шахты, но и для всех предприятий угольной отрасли в условиях, когда зарплата не выплачивалась месяцами. Ко времени нашего исследования уже в течение двух недель на шахте не велась добыча угля. По вине машиниста горно-выемочной машины (МГВМ) произошла поломка. Как объяснял во время нашего спуска под землю директор шахты, после прохождения каждых 20 метров секции должны быть передвинуты на ширину срезанной угольной стружки и гидравлические стойки снова должны «держать гору» с тем, чтобы не допустить обвала. «Этот же м…к прошуровал сразу всю длину забоя (200 м), ну все и завалилось». Нависающая тяжесть горы дала о себе знать. Многие секции завалились, повсюду валялись огромные глыбы угля, грозящие в любую минуту покатиться под уклон, полуторасантиметровой толщины стальные листы во многих местах были закручены серпантином. Хотя мы спускались в забой во время первой, как правило, наиболее многочисленной смены, которая традиционно является ремонтной, в забое находилось от силы человек семь, которые не то чтобы работали, а, разделившись на группы, обреченно сидели вокруг особо безнадежных участков завала. Никто не разговаривал, но весь их вид выражал одну фразу: «Ой, бля-а-а! Что-то надо делать!?» Такое же настроение выражали лица и спустившихся в забой директора шахты и генерального директора АО «Северокузбассуголь». Очевидно было, что голыми руками тут ничего не сделаешь. Генеральный директор объединения пообещал директору шахты прислать помощь людьми и техникой в ближайшие несколько дней. Из их разговора было ясно, что случай это далеко не первый, и они надеются «разгрести всю эту канитель» в течение недели.


Во время хождения под землей бросились в глаза несколько развороченных моторов, брошенных возле конвейерной ленты. «Все разворовывают», – прокомментировал генеральный директор. В каждом шахтерском городке открыто несколько приемных пунктов цветного металла. И хотя совершенно очевидно, что, кроме как стащить цветной металл с шахт, взять его в этих местах больше негде, пункты эти живут и процветают. В одних за сданные медь и алюминий выплачивают «живыми деньгами», что в условиях задержек зарплаты стимулирует среди рабочих активный сбор металлолома. В других приемных пунктах за сданный металл платят «конечным продуктом» – всеобщим шахтерским эквивалентом, разлитым по емкостям от 0,5 до 1 л. Вандализм в отношении содержащего цветные металлы оборудования, варварское вырубание медного кабеля приводят и без того обветшавшую техническую базу угольных предприятий в катастрофическое состояние. Уже как легенды циркулируют обросшие подробностями сведения о том, как в пересменку, за 15 минут, пока спустившаяся под землю клеть ждала отработавшую смену, были вырублены 300 метров медного кабеля. Подъем был парализован. Такими же способами вырубается кабель вентиляции, телефонное сообщение – все, содержащее цветной металл. «Много ущерба нанес бардак по цветмету. Повырубили кабеля, раскурочили много оборудования, аппаратуру повредили» [37]. Воровство достигло фантастических масштабов. По словам генерального директора, за первые 6 месяцев 1997 г. по предприятиям «Северокузбассугля» похитителями вырублено кабеля на сумму 6 млрд руб. Причем это не самое крупное угольное объединение из почти 30 существующих в России. Подземные (не говоря уже о поверхностных) работы ведутся на полуразваленной-полуразворованной технике, в нарушение всех норм безопасности. А следом идут взрывы, похороны и героическое восстановление разрушенного угольной реструктуризацией производства, требующее зачастую новых жертв. Круг замыкается.


Можно судить и осуждать. Но, если уйти от оценочных категорий, можно понять алгоритм действий шахтовых работников. Рабочий воспринимает свое рабочее место как основной источник существования. В том случае, если, работая месяц за месяцем, он не получает начисленную зарплату, работник начинает сначала косметическую экспроприацию (которая существовала всегда: унос домой рукавиц, сапог, инструмента – всего, что «сгодится по хозяйству»), затем происходит переход на другой уровень, о проявлениях которого мы уже говорили. При этом работники принимают во внимание вечную оплату «социалки» и всего, что связано с живыми людьми, по остаточному принципу и традиционный технократический подход руководителей отрасли. Суть такого подхода заключалась в том, что, при всех трудностях и невзирая на них, средства у «Росугля» и входящих в него предприятий на восстановление сломанного оборудования всегда находились. На зарплату найти не могли, а на запчасти и устранение аварий находили. Это сформировало мотив самооправдания для расхитителей. Украденный кабель и реализованное оборудование в условиях невыплат заработной платы, с учетом растущих масштабов хищений, представлял собой одну из форм непрямой, натуральной оплаты администрацией предприятий труда своих работников.


На примере шахты «Бирюлинская» мы столкнулись с ситуацией, когда в рамках, казалось бы, одного трудового конфликта и одной акции протеста выявляются различные причины, вовлекшие работников в участие в голодовке. Мотивы участия в конфликте лежат не только в материальной сфере. Участники первой голодовки получили полностью задержанную зарплату и отпускные. Для инициатора голодовки главным был личный конфликт с директором и стремление доказать свою правоту. Другие поддержали его из солидарности, их голодовка – это еще и способ защиты от директорского произвола. Причиной участия в голодовке новых лиц (помимо участников первой акции протеста) можно назвать нарушение сложившейся в рабочей среде иерархии. В условиях резкого ограничения материальных возможностей и всеобщего унижения люди особенно болезненно реагируют на действия администрации, дифференцирующие положение работников. Действует принцип: «Если плохо, то всем!» Всякая попытка нарушить сложившуюся и вошедшую в привычку иерархию, даже если это делается «во благо всего коллектива» или «во имя выживания предприятия», вызывает обратную реакцию со стороны обделенных групп работников, а также и части работников, принадлежащих к числу «облагодетельствованных», но для которых важными представляются моральные ценности прежней системы трудовых отношений (равенство, коллективизм, солидарность, взаимовыручка и т.д.).


Акция протеста не охватила целиком ни одного участка. Забастовку второй смены быстро «погасили» путем привлечения штрейкбрехеров из третьей смены, отправив несогласных в отпуск без содержания. Отсутствие организации, реально представляющей интересы работников, привело к отсутствию солидарности и манипулированию разобщенными работниками со стороны директора, при поддержке председателя профкома.


В нашем примере деньги не платили всем, но все основная масса людей продолжала работать, в то время как одиночки из разных бригад спонтанно подключались к голодовке. Это был акт отчаяния и открытого выражения протеста, тогда как большинство выражало этот протест в форме снижения производительности труда. Сказать, что они работают, просто язык не поворачивается. Добыча 25 тыс. т угля при плане 125 тыс. т – это тихий саботаж.


По большому счету нельзя говорить о том, что рабочие сообща выступили во имя некой определенной цели. В основе поступка каждого из них лежал целый клубок личных обид, эмоций, вызванных не только конкретной ситуацией, но возмущением властями, безденежьем, развалом шахтерского братства, общей неразберихой на шахте и в стране в целом. Сами участники почти не в состоянии четко сформулировать причину своего отчаянного шага: «Объявляю голодовку по поводу несогласия с решением суда... Также возмущен действиями медицинских работников, которые выписали меня из стационара на работу абсолютно больным, так как по сей день кружится голова, и общее недомогание. Возмущен отказом в возбуждении уголовного дела по поводу угрозы жизни товарищу С. со стороны директора... Я против развала производства и разложения коллектива директором. Требую выплаты остальной зарплаты»[38] . В отличие от голодовок и других форм протеста, распространенных в начале-середине 90-х годов, когда участники акций выдвигали требования от имени или в защиту трудовых коллективов и своих предприятий (по этой причине они получали негласную поддержку директоров, так как были направлены против «верхнего» эшелона), данная голодовка – это акция, касавшаяся лишь ее участников. Они выступали в индивидуальном порядке и боролись лишь за свои интересы. Это подтверждает предположение о наметившейся тенденции к атомизации (индивидуализации) действий протеста представителей наемного труда.


Мы имеем дело с социальным «завалом», представляющим собой наслоение друг на друга нескольких конфликтов. При этом для директора предприятия наиболее очевидной и болезненной является одна причина – личный конфликт с участниками первой голодовки. Поэтому все формы взаимоотношений сторон определяются личной непримиримостью и взаимными обидами участников предыдущего неразрешенного конфликта, который стал фоном для развертывания отношений сторон в ходе второй голодовки. В связи с этим логично говорить об иерархии причин и доминировании одного из субконфликтов в рамках сложного (многопричинного) конфликта.


Решение такого и ему подобных конфликтов не представляется возможным посредством одного действия, поскольку причин несколько, и, следовательно, это может привести лишь к выходу из конфликта некоторых участников, требования которых удовлетворены принятым решением. При этом, как правило, со стороны оставшихся участников протеста такие действия администрации воспринимаются как преднамеренный раскол в среде работников (что вполне соответствует действительности).


В ходе конфликта работодатели использовали свою традиционную тактику внесения раскола в трудовой коллектив и изоляции активно выступающих от остальных работников. Нехватка средств на счету предприятия и накопленные долги по заработной плате позволили администрации шахты манипулировать мнениями работников и направить весь коллектив против участвующих в конфликте; при этом использовался расхожий аргумент – если выплатить долги участникам конфликта, остальные вообще ничего не получат.


Отказ от забастовки в ее традиционной форме и прибегание к такой акции протеста, как голодовка, свидетельствует о снижении чувствительности менеджмента к «обычным» формам протеста. Цель голодовки состоит в привлечении общественного мнения и использовании его для давления на власти и работодателей. Голодовки являются наиболее распространенной формой протеста среди заключенных, используемой в условиях, когда у них нет других возможностей действовать. Тот факт, что шахтеры обратились к голодовкам, является в этом смысле выражением их отчаяния и потери последней надежды. Эти акции носили индивидуальный или групповой характер и указывали на отсутствие сильной организации работников.


Акция протеста не приняла массового характера. Большинство работников трудового коллектива не только не поддержали участников голодовки, но и выступили против них. Очевидно, этому можно найти множество объяснений. Для нас наиболее важными представляются, во-первых, неверие большинства работников в то, что можно «выбить» из директора сколько-нибудь значительную сумму для всего коллектива (отсюда индивидуальные демонстративные выступления), во-вторых, отказ работников от забастовки на уровне предприятия как метода решения проблемы. Не последнюю роль при этом играет участие (или неучастие) профкомов в организации акции. Как правило, в тех случаях, когда забастовку возглавляет профком, предполагается хотя бы моральная поддержка всего профсоюза угольщиков, более широкое освещение акции в средствах массовой информации. Кроме того, работники боятся забастовок, так как, по их мнению, это может привести к закрытию шахты и потере рабочих мест.


Этот долго длившийся конфликт был в конце концов разрешен при участии областной администрации и руководства АО «Северокузбассуголь»: деньги были выплачены за день до всекузбасской акции протеста. Поскольку официальные структуры опасались радикализации форм протеста в ходе всекузбасской акции, они были заинтересованы в том, чтобы конфликт не выплеснулся за рамки отдельной шахты. Однако выплата зарплаты только участникам голодовки могла породить цепную реакцию и спровоцировать весь коллектив или какую-то его часть к новой волне протеста. Поэтому были найдены средства для того, чтобы погасить часть долга по зарплате всему трудовому коллективу.


7.5. Выводы


В этой главе описаны четыре акции протеста, начавшихся в день единых общероссийских коллективных действий или сразу же после него. Эта широкомасштабная акция подтолкнула трудовые коллективы к началу выступления за свои права, и конфликты продолжились после того, как большинство предприятий возвратились к работе. В трех из четырех случаев работники потерпели поражение. В одном случае мы можем говорить об успешном завершении, что было связано с радикализацией акции и угрозой нарушения в ее ходе политического баланса сил.


Власти боятся участия в широкомасштабных акциях протеста трудовых коллективов предприятий, на которых конфликт принял открытую форму. Их участие в городских митингах всегда ведет к радикализации требований, подготовленных организаторами этих митингов. «Разогретые» длительной забастовкой на своем предприятии и невозможностью найти решение на этом уровне, они готовы к более решительным действиям и могут повести за собой остальных участников областных или городских митингов. В этом смысле особую угрозу представляют собой затянувшиеся конфликты, когда люди уже достигли «точки кипения» и участие в городских мероприятиях дает выход их коллективному раздражению в формах, непредвиденных организаторами акции и представляющих, с точки зрения властей, угрозу общественному порядку. Исследование подобных примеров позволяет сделать вывод о том, что в ходе забастовки происходит подготовка работников к более активным и решительным действиям.


Эмоциональный всплеск (что особенно проявилось в конфликте на шахте «Бирюлинская») мешает видеть систему трудовых отношений, заслоненных напряженными персональными взаимоотношениями. Персонализация работниками ответственности работодателя за ухудшение их жизни, накопившиеся личные обиды не позволяют сторонам видеть конструктивные моменты в позициях и предложениях друг друга. Слова противоположной стороны отвергаются с порога. Как следствие, вместо диалога идут взаимные личные обвинения, вплоть до оскорблений, после чего забываются истинные причины конфликта. Результатом зачастую становится увольнение зачинщиков конфликта, с одной стороны, и требование отставки директора предприятия – с другой. Принцип «ни пяди земли врагу!», за долгие годы советской власти взращенный патриотическим воспитанием, настраивает участников конфликта на битву до победы, которая воспринимается как полное подавление, уничтожение другой стороны. В то же время институционализированный трудовой конфликт предполагает достижение общего согласия при сохранении жизнеспособности сторон, что является основой продолжения эффективного функционирования существующей системы. Требования одной стороны, выполнение которых разрушает основы существования другой стороны, подрывают саму основу трудовых отношений. Будучи не в состоянии изменить систему в целом, стороны пытаются изменить ситуацию, для чего концентрируют все свои усилия на борьбе против конкретных личностей (работодателей, представителей местной и федеральной властей, рабочих-активистов и т.д.).


Интересна роль, которую играл профсоюз (в данном случае – профком в лице председателя) в рассмотренных конфликтах. На «Ягуновской» ни один из профсоюзов не взял на себя руководства забастовкой. Председатели профкома вошли в состав стачкома после того, как забастовка началась. На «Физкультурнике» профком не играл никакой роли в организации акции. Работники создали стачком, куда вошел (под давлением трудового коллектива) председатель профкома, «поняв, что отступать некуда». На шахте «Центральная» старый профком получил вотум недоверия, новый не получил признания руководства предприятия и по этой «уважительной» причине не смог начать свою деятельность. Комитет спасения шахты был создан инициативной группой, в составе которой не было членов профкома. Особенность случая на «Бирюлинской» состоит в том, что профсоюз вместе с администрацией выступил против участников акции, направленной против директора, но при поддержке директора предприятия участвовал во Всекузбасской акции. Все эти случаи, без единого исключения, свидетельствуют о кризисе в профсоюзном движении и о том, что выражение и защита профсоюзами интересов работников носит формальный характер и не находит подтверждения в действиях.


Директора готовы поддерживать акции протеста при условии, что требования участников обращены к кому-либо за пределами предприятия, не угрожают власти директора, его контролю над предприятием и не нарушают производственного процесса. В ходе акций внутри предприятий, где требования обращены к директору, работники практически не получают реальной помощи как от своего профкома, так и от вышестоящих профсоюзных организаций.


Феномен, который можно определить как «трудовой терроризм», – незаконная, отчаянная форма протеста работников в рамках затянувшегося и зашедшего в тупик трудового конфликта. Проявившись первоначально в виде блокирования железных дорог с целью выбивания денег из бюджета, он со временем стал принимать и иные формы; в частности захват заложников из числа представителей местных органов власти или руководителей предприятий для того, чтобы усилить давление на тех, от кого зависит принятие решений[39]. В условиях правового беспредела, царящего в обществе, не ограниченное законом использование силы оправдывается населением, становится неотъемлемым элементом общественного сознания[40], которое воспринимает жесткие (противозаконные) формы протеста как приемлемые для давления на отраслевые и территориальные власти. Усиливается тенденция формирования у населения сознания гражданской войны, главный принцип которого – «цель оправдывает средства». Отсюда – неизбежный отход от забастовки как формы протеста к более жестким и отчаянным формам противостояния, таким, как захват заложников из числа администрации, захват производственных и административных зданий, перекрытие железной дороги и прочих коммуникаций и т.п.


Обращает на себя внимание тот факт, что забастовки во всех случаях связаны с более широкими профсоюзными выступлениями. «Ягуновская» и «Физкультурник» забастовали в ходе (и сразу же после) акции ФНПР, шахта «Центральная» начала забастовку в день общеотраслевой забастовки угольщиков. Первая голодовка на «Бирюлинской» началась 27 марта, в день акции ФНПР, а вторую срочно «погасили», выплатив деньги накануне всекузбасской акции 11 июля. Политика руководства Росуглепрофсоюза состоит в том, чтобы не допустить начала забастовок раньше объявленной Всероссийской акции. Это помогает нагнетать социальное напряжение в регионах и тем самым оказывать давление на правительство. Кроме того, у работников, которые откладывают свои акции до начала всероссийской, накапливаются определенные ожидания, которые не оправдываются. Когда после завершения всероссийской акции они обнаруживают, что их требования не удовлетворены и ждать поддержки не от кого, организованная акция быстро превращается в стихийную забастовку. На этой стадии директора, как правило, начинают «гасить» забастовки, т.к. они уже не могут быть использованы для выбивания дополнительных ресурсов из вышестоящих структур. Таким образом, рассмотренные примеры позволяют сделать вывод о том, что общероссийские акции протеста играют роль детонатора локальных забастовок.


В конфликте в Анжеро-Судженске были активно задействованы силы правопорядка. Один из членов городского рабочего комитета заметил: «работники правоохранительных органов нас поддерживают, пока на них сверху не топнули. На железную дорогу приезжал зам. начальника УВД области. Приехавшие «генералы» уговаривали освободить дорогу, сказали: «если (вам график. В.Б.) не подпишут, мы первые выйдем на дорогу» (из личной беседы, 20.04.97). По свидетельствам членов городского рабочего комитета, на всех заседаниях присутствовали представители ФСБ. Так как трудовой конфликт выходит за рамки отдельного предприятия, он перестает быть лишь вопросом взаимоотношений работника и работодателя, и чреват возможностью возникновения акций гражданского неповиновения и нарушений общественного порядка. Это вопросы, находящиеся в компетенции ФСБ и прочих правоохранительных органов, поэтому их представители принимали достаточно активное участие на стадии, где противостоящие стороны могли достичь примирения. В случае, когда правоохранительным органам не удается загнать конфликт или как-то его сгладить своим участием в переговорах, против рабочих выставляются спецподразделения и всячески демонстрируется их готовность использования силы против забастовщиков в случае неподчинения. Использование правоохранительных органов на шахте «Центральная» для подавления акции говорит о том, что силовые структуры не вникают в суть трудовых отношений, рассматривая акции в качестве таких же деяний, как нарушение общественного порядка, хулиганство или иных, регулируемых уголовным или гражданским кодексом. В связи с политизацией трудовых конфликтов и угрозой перерастания их в акции гражданского неповиновения прослеживается тенденция непосредственного вовлечения новой силы (правоохранительных органов и силовых структур) в систему производственных отношений, без понимания специфики этой системы. Это вновь ведет к тому, что трудовые споры не разрешаются, а подавляются, чтобы позднее вспыхнуть с новой силой.


_____________________________________________________________________________


[1] Основанием для настоящей главы стало исследование, проведенное автором совместно с коллегами из Кемеровского филиала ИСИТО Петром Бизюковым и Константином Бурнышевым, а также руководителем Самарского филиала ИСИТО Ириной Козиной.


[2] По словам председателя ФНПР Михаила Шмакова, для того чтобы ФНПР выступила с политическими требованиями, нужно, чтобы более половины региональных организаций приняли на своих митингах такие решения. В ходе акции 27 марта лишь 39 регионов из 89 приняли решение требовать отставки президента и смены правительства (информация заместителя председателя ФНПР Алексея Сурикова на заседании Исполкома ФНПР, май 1997 г.).


[3] интервью с работником шахтоуправления «Физкультурник», членом стачкома. 20.04.97


[4] Отзывы шахтеров о местной милиции: «Наши менты молодцы, они не лезут»; здесь всем выгодно, чтобы деньги платили, т.к. с зарплаты обычно шли налоги в бюджет.


[5] При цене 230 тыс. руб. за 1 т.


[6] Из беседы с начальником участка шахтоуправления «Физкультурник», 20.04.97


[7] Интервью с членом стачкома шахтоуправления «Физкультурник», 20.04.97


[8] Полевые заметки, основанные на личных наблюдениях за ходом собрания – В.Б


[9] В связи с этим представляет интерес набор требований, выдвинутых бастующими:


- Приостановить закрытие шахты (бросается в глаза, что именно это требование, а не выплата зарплаты выдвинуто забастовщиками на первое место).


- Открыть финансирование подготовительных работ для разработки нового очистного забоя.


- Выплатить задержанную заработную плату в объеме 4,6 млрд руб.


Таким образом, главный вопрос работников и профсоюзов – заработная плата – отодвигается на третье место, уступая решению вопросов, входящих в компетенцию менеджмента предприятия. Акция протеста выступала в виде механизма лоббирования вопроса о включении шахты в список официально закрываемых угольных предприятий, что обеспечивало поступление средств для ее закрытия.


[10] На мой взгляд, представители властей и отраслевых структур стали более доступны для встреч, чем это было, например, 2-3 года назад. Однако, на мой взгляд, эта смелость и большая открытость объясняются во многом тем, что дающие обещания начальники не несут практически никакой ответственности за свои слова. Косвенным доказательством (а, может быть, и прямым) этого утверждения является то, что представители властных структур неизменно отказываются протоколировать результаты встреч с представителями трудовых коллективов. Говорят: «Да что вы! Мы будем отказываться!? Мы вам верим, вы нам поверьте!» Все предупреждения от прокуратуры в устной форме, за исключением последней, в которой акция названа незаконной. То есть смысл в том, что после встреч с представителями официальных структур на руках у работников никаких документов не остается, и трудовые коллективы вынуждены верить своим представителям на слово. В ситуациях, когда администрация в очередной раз обманывает рабочих, представителям стачкомов не с чем не только обратиться в суд в поисках правды, но и нечем оправдаться перед доверявшими им коллективами. Отсюда нередкие обвинения своих избранников в обмане, предательстве и в том, что они сговорились с руководством.


[11] Одно из подтверждений – выдержка из заявления забастовщиков: «Акция будет осуществляться 15 апреля 1997 г. с 10 часов утра. За последствия акции протеста ответственности не несем. По поручению трудового коллектива ш. «Ягуновская» подписали члены стачкома. Подписи» (11.04.1997).


[12] Взрыву возмущения работников способствовала и искаженная информация, распространявшаяся СМИ, о ходе акции. Так о местной телепрограмме «Пульс», освещавшей ход акции в своем выпуске от 14 апреля 1997 г, шахтеры говорили: «Они сообщили о выходе шахты из забастовки, а мы только собирались». На следующий день представители телевидения, посетившие шахту, объяснили, что они получают сводки о забастовках из УВД, и в сводке говорилось о завершении забастовки на «Ягуновской» и начале акции на ш. ««Северная».


[13] В период пикетирования в Кемерово шахтеры в Анжеро-Судженске перекрыли Транссибирскую магистраль, и в город приехало высшее начальство, включая Ю.Малышева. Во время этого визита председатель профкома «Ягуновской» Владимир Левицкий встречался с Малышевым в Анжеро-Судженске, и тот пообещал выплатить шахте 6 млрд руб. Никакого письменного подкрепления своему обещанию Малышев не дал. «Нас гоняли по кругу, и мы решили его разорвать». На площади во время стояния родилась идея: «раз Анжерка легла на рельсы и им выдали 23 млрд руб., нам тоже надо».


[14] Процедура закрытия шахты предусматривала предварительно составленное технико-экономическое обоснование невозможности для предприятия продолжать работу (в связи с истощением ресурсов, трудными горно-геологическими условиями, нецелесообразностью финансовых вложений и т.п.). ТЭО должно быть согласовано профкомом шахты, после чего решение о ликвидации предприятия принимается на МВК, что, в свою очередь, позволяет поставить ее в план ликвидации шахт и начать финансирование закрытия. В случае с «Центральной» вся эта процедура была грубо нарушена «Росуглем».


[15] Линию на закрытие шахты проводил только директор шахты, а после его увольнения и.о. директора. Все остальные работники, включая всех руководителей служб и подразделений, не разделяли убеждения в необходимости ее закрытия. Так, по словам главного маркшейдера шахты: «на 1.01.97 г. запасов 7,7 млн т, кокса 4,1 млн. Подготовленных запасов 310 тыс. т, вскрытых – 800. При уровне добычи 1996 г. запасов хватило бы на 13 лет работы» (21.04.97). Начальник отдела кадров была предупреждена директором об увольнении за то, что она отказывалась увольнять рабочих, считая это незаконным.


[16] «Ситуация такова: участок переводят на шахту «Зиминка», а там по приказу надо сокращать 165 человек. Весь участок – под угрозой увольнения» (из беседы с Татьяной Андреевной, работницей Прокопьевского теркома Росуглепрофсоюза, 21.04.97).


[17] «Всех возмущает, что оборудование и материалы растаскиваются с шахты, отпускаются по запискам директора и бланкам требований, представляющим собой совершенно непредставительную бумажку без печати, которая вряд ли может служить оправдательным финансовым документом. Уже вывезены 2 компрессора, комбайн, канавоочиститель, 70 комплектов металлокрепи и т.п.» «Все отпускается по обыкновенной записке от директора, без всяких документов» (из беседы с членами комитета спасения шахты «Центральная», 21.04.97).


[18] Общеизвестно, что помимо вырубленного медного кабеля с шахт цветной лом в городе больше взять негде. Поэтому работники требовали прекратить открытое разворовывание угольных предприятий. Вообще, где еще есть такая страна, где рабочие, девять месяцев не получавшие зарплаты, выдвигают требование выплаты задолженности по зарплате лишь на пятое место!


[19] Шахта входит в состав АО «Северокузбассуголь». Исследование проводилось в июле 1997 г. В качестве социального фона проводимого исследования необходимо назвать всекузбасскую акцию протеста, проведенную профсоюзами Кемеровской области в день годовщины первой шахтерской забастовки (11 июля 1989 г.), а также происшедшие в конце июня 1997 г. перестановки на областном уровне – – прежний губернатор области Михаил Кислюк, при всеобщем ликовании населения Кузбасса, был смещен.


[20] К моменту проведения исследования, а именно на 15.07.97 г., ситуация на шахте была такова: за август-ноябрь 1996 г. – не выплатили, декабрь 1996 г. и выслугу лет – выплатили, январь-февраль – не выплатили, март 1997 г. – выплачен аванс, апрель 1997 г. – выдано 70 % от начисленной суммы, май-июнь 1997 г. – не выплатили.


[21] Во время нашего спуска в забой мы наткнулись на группу работников, дремавших на специально приспособленных досках-лежанках. В оправдание они стали уверять, что только что «присели на перекур». Когда генеральный директор попросил их показать свои руки, по их чистоте и трудовой нетронутости было очевидно, что «перекур затянулся».


[22] из интервью с директором шахты. 15.07.97


[23] Из всех опрошенных нами в ходе исследования только председатель профкома выделялся резко оптимистическим взглядом на перспективы предприятия, что было аргументировано следующим образом: «Вообще у шахты сейчас неплохое положение. У нас ценный коксующийся уголь. Поля нарезаны, мы можем сейчас развернуться и примерно 2,5 года давать по 30 тыс. т. в месяц. Это нормально, чтобы прокормиться. «Росуглю» сегодня невыгодно закрывать шахту. Это значит нести большие потери, надо всем платить» (из интервью 15.07.97).


[24] Для понимания ситуации стоит отметить, что представители «Первомайской» были приглашены именно на добычной участок № 5, «привилегированное» положение которого и стало одной из причин протеста работников других служб и подразделений предприятия.


[25] из интервью с начальником участка № 5, 12.07.97


[26] Выплата денег голодавшим шахтерам совпала по времени с приездом в Кузбасс заместителя генерального директора «Росугля» для переговоров с забастовщиками, перекрывшими железную дорогу в Анжеро-Судженске. Поскольку в эти дни представители комитета спасения шахты поехали на встречу с ним, директор шахты и городские власти в срочном порядке выплатили деньги участникам голодовки, опасаясь, что после возвращения гонцов акция протеста может охватить весь коллектив.


[27] Из бесед с работниками шахты, 12.07.-15.07.97.


[28] Первый председатель совета рабочих комитетов Кузбасса, созданного после шахтерской забастовки 1989 г.


[29] Нелегко, наверное, было директору сдавать мочу «в присутствии свидетелей»?! Но из песни слова не выкинешь. Поэтому высказывание оставлено без изменений.


[30] В пайку входило 200 г вареной колбасы и четверть буханки хлеба. Общая стоимость пайки – 7 тыс. руб. в счет зарплаты.


[31] По словам экономиста, в сутки выходило на человека от 80 до 180 тыс. руб.


[32] из интервью с председателем профкома. 15.07.97


[33] Так, рабочий Л. получил все деньги после первой голодовки и выступал лишь ведомым со стороны С., поддерживая все его требования. Поскольку все деньги ему были выплачены, администрация шахты объявила, что его невыход на работу будет оценен как прогул; на следующий день ему был объявлен выговор, затем строгий выговор, после чего он был уволен по 33-й статье. В день нашего посещения шахты он заходил в профком за какими-то бумагами и сообщил нам, что будет подавать в суд по поводу незаконного увольнения.


[34] Из интервью с заведующей терапевтическим отделением березовской клинической больницы 12.07.97


[35] Главное последствие длительной голодовки – это обострение хронических заболеваний. Люди питаются плохо, неблагоприятная экология – все это делает их во время голодовки очень уязвимыми. У всех голодающих нарушен обмен веществ, наблюдается гипоксическая энцефалопатия (нарушение обмена веществ клеток головного мозга). Следствием этого является неадекватная оценка своего самочувствия, в принципе, они могут быть расторможены, и даже возможны психические расстройства.


[36] Стоимость госпитализации одного больного на срок в 21 день составляла 2,5 млн руб. Стоимость первоначального и обязательного медицинского обслуживания (лекарства, оборудование, диагностика) составляла около 250 тыс. В целом, по приблизительным оценкам медиков, стоимость лечения всех голодающих составила около 15 млн руб.


[37] из интервью с председателем профкома шахты 15.07.97


[38] Из заявления Л. от 20.06.97.


[39] Так, в середине января 1998 г. работницами центральной обогатительной фабрики Анжеро-Судженска взят в заложники директор фабрики; требование – – погашение долга по зарплате. 26 января 1998 г. организованными действиями работников шахты «Кузнецкая» (независимое предприятие в Кузбассе с участием иностранного капитала) на шесть дней в кабинете директора во время заседания блокирован весь состав Совета директоров. Шахтеры отпустили генерального директора, только получив обещание от правоохранительных органов вывести его в наручниках, взять под стражу и возбудить против него уголовное дело в связи с развалом предприятия.


[40] (О начальстве) «У них – звериное отношение к людям»: «В бандитской стране надо брать бандитскими методами!»: эти выражения характеризуют общий психологический настрой работников.


3616578733601841.html
3616670363455044.html
3616737066981109.html
3616878166653326.html
3616933010758074.html